Первыми должностными лицами, которые обеспечивали личную безопасность и охрану В.Г. Ардзинба, были старшие офицеры В.Е. Жулев и В.Г. Бганба.

Убедить Владимира Жулева поделиться воспоминаниями о Первом Президенте Республики Абхазия было очень трудно, но удалось. Сработал железный аргумент: не вечная у нас жизнь, и потому важно рассказывать молодым, насколько искренним, честным и простым был создатель и Первый Президент Республики Абхазия, как любил он людей и саму жизнь. Кто, как не человек, находившийся при Председателе Верховного Совета Абхазии неотлучно, видевший его разным и в самые драматичные моменты, доподлинно расскажет, какой он…

– Можем ли мы утверждать, что личное обаяние абхазского руководителя сыграло огромную роль при создании имиджа нашей страны – поначалу воюющей, отстаивающей законное право на собственную жизнь, ценой огромных потерь победившей и восстающей из руин?

– Это безусловно, – отвечает Владимир Емельянович, – куда бы ни отправился руководитель Абхазии, он повсюду сразу же вызывал сначала интерес, потом симпатию, неизменно перерастающую в искреннее расположение, дружбу, а впоследствии – и в любовь к Абхазии в целом. Имело значение и его собственное – очень теплое – отношение к людям.

Непримиримым и жестким он становился только с врагами, с предателями, с теми, кто посягал на благополучие его родины, на здоровье и жизни людей, которых он любил, ценил и берег… Владислав Григорьевич с благодарной любовью относился ко всем, кто поддерживал нас, кто помогал Абхазии.

Помню, как журналисты организовали приезд в Гудауту Андрея Караулова, как часто приезжал к нему Сергей Шойгу, как он принимал у себя Микаэла Таривердиева с супругой… Много разных людей приезжали в Абхазию во время войны, чтобы из первых уст узнать, что происходит, каковы, что называется, причины, корни войны… Я видел, что люди, прежде с нашим руководителем не знакомые, уезжали потрясенные. Не раз наблюдал, что некоторые после общения с Владиславом Григорьевичем даже перенимали его теплую, уважительную манеру обращения к окружающим. Словно познали нечто большее, чем просто информацию, и уезжали совершенно другими… Прощаясь, почти все со вздохом говорили: «Повезло вам с руководителем! Какой человек! Всё у вас в Абхазии будет хорошо!»

– Расскажите, пожалуйста, о себе, вы же из семьи потомственных сухумчан… Как начиналась ваша миссия рядом с Владиславом Григорьевичем?

– После службы в Советской армии я был направлен в Комитет государственной безопасности Абхазской АССР и, пройдя соответствующее обучение, с начала семидесятых годов приступил к работе в этой структуре.

Зимой 1991 года руководство Комитета командирует меня в Верховный Совет Абхазии: необходимо было обеспечить безопасность перспективного молодого политика – Председателя Верховного Совета Владислава Григорьевича Ардзинба. Мы познакомились, какое-то время присматривались друг к другу, сошлись характерами… Вскоре к нам был направлен и мой коллега Виталий Бганба.

Время было тревожное… А когда к нашим внутренним событиям добавилось еще и августовское ГКЧП 1991 года, Верховный Совет и его Председатель получили вторую рабочую зону и кабинет – в здании Совмина на площади Ленина, сгоревшем в сентябре 1993 года во время освобождения Сухума.

– Когда вы почувствовали, что ситуация близка к критической?

– Мы были начеку постоянно. Владислав Григорьевич жил с родителями в эшерском доме, и почти каждый вечер, когда мы отвозили его в Эшеру, по дороге нам встречались представители грузинских формирований, в том числе и сам Сосо Ахалая, который возглавлял местный отдел «Мхедриони». Это происходило всё чаще. Они дислоцировались на территории турбазы имени XV съезда ВЛКСМ (сегодня это «Айтар»). Виталий Бганба, который уже был в статусе начальника службы охраны, беседовал с ними, предупреждал, чтобы не провоцировали нас, а то это плохо для них кончится.

Не стану скрывать: Владислав Григорьевич своим совершенно свободным поведением нередко ломал нашу стратегию безопасности. Однажды во время праздничного концерта в Абхазском государственном драматическом театре (речь идет о довоенных событиях. – Ю. С.) он из заранее тщательно проверенной ложи – самого безопасного места в здании – переместился в центр зала и расположился среди молодежи. В ложе, объяснял он нам потом, было скучно и вообще как-то неудобно. Для него естественно было быть среди людей, со своим народом.

Он прекрасно танцевал, пел, знал редкие старинные абхазские песни. Есть немало хроникальных записей, на которых у него, танцующего, счастливое лицо, а у нас – вообще нет лиц от напряжения.

Вернусь к эшерскому дому семьи Ардзинба. Для Владислава Григорьевича это было не просто место, где он отдыхал. Каждую свободную минуту он стремился уделять своему участку. В крестьянском труде на земле он черпал особые силы. У него уже тогда был маленький трактор, на котором он с удовольствием работал. Иной раз приедешь к нему утром, а он еще не закончил вспашку. Галстук снимаешь, чтобы подключиться к делу, а он смеется: «Куда тебе, городскому, со мной, крестьянским парнем, тягаться! Ты пока кофе выпей! Вот, Шаабановна тебе уже сварила. Издалека машину заметила».

Свою маму, Надежду Шаабановну Язычба, он называл «Шаабановна», подражая нам. Вообще к родителям он относился с особой нежностью.

Впрочем, он не только на земле работал с удовольствием. Всему, за что бы ни брался, он отдавался с душой, с азартом. Обладал фантастической работоспособностью. Мы энергетически чувствовали его состояние: вот он работает в кабинете – три часа, пять, восемнадцать... Мог работать по восемнадцать-двадцать часов без перерыва. Сигареты, кофе… Сигареты, кофе. Поспит часа четыре и снова за работу.

Отчетливо помню вечер накануне войны. Был уже десятый час, когда Владислав Григорьевич закончил работу и, захватив часть бумаг, направился к выходу. Когда я уже опечатал двери, мы оба услышали звонок по ВЧ – правительственная связь.

Я тут же снял пломбу. Владислав Григорьевич вернулся к столу и ответил на вызов. Звонил руководитель Грузии Эдуард Шеварднадзе.

– Приветствую, Владислав! Как дела? – раздался голос Шеварднадзе. – Какая повестка дня завтрашней сессии?

Казалось бы, абсолютно рядовой разговор, а между тем хитрый Лис звонил выведать, знает ли Владислав Ардзинба, что гвардейцы Госсовета Грузии уже движутся к границе с Абхазией и до начала войны остаются считанные часы.

– Современному поколению трудно представить, но в то время мы не имели мобильных телефонов, спутниковой связи, космической навигации, отслеживающей любые передвижения на земле.

– Разведка только утром сообщит, что грузинские формирования – колонна тяжелых танков, бронетранспортеров, другой техники – пересекли границу и направляются в Сухум.

Сессия, на которой планировалось обсуждать перспективы Абхазии как государства, была отменена. Мы с Владиславом Григорьевичем находились в здании Совмина. Ситуация требовала правильных незамедлительных действий: чтобы наш лидер мог руководить, обращаться к народу, нам нужно было сохранить его и обеспечить безопасность. Надо было уходить, а он все медлил, постоянно был на телефоне. Напряжение нарастало.

С огромным трудом мы уговорили Владислава Григорьевича выехать из города, забрали из Эшеры родителей, всех домашних, собаку и вывезли в Гудауту. Все было сделано вовремя: вскоре из подлетевшего к зданию Совмина вертолета кабинет Владислава Григорьевича был обстрелян прямой наводкой. На следующий день нам все-таки удалось пробраться в здание и собрать все уцелевшие после обстрела документы.

Происходящее требовало высокой концентрации воли, интеллекта, интуиции и, конечно, расчета. И хотя за годы службы я научился вытеснять из сознания прошлый негатив, уже ненужные воспоминания, события того дня я потом сотни раз прокручивал в голове и думал: могли мы выстроить ситуацию как-то иначе? Нет, все было сделано точно. Для меня на трагедию всей Абхазии накладывались еще и личные обстоятельства: моя супруга Наталья Васильевна Каюн, наши двое детей (четырехлетний сын и девятилетняя дочь) не имели возможности выбраться из Сухума. (Наверное, в данной ситуации, к счастью, что супруга была на девичьей фамилии.) Владислав Григорьевич переживал вместе со мной, когда стало известно, что гвардейцы Госсовета ворвались в дом моей мамы на Маяке, устроили погром, нашли семейную реликвию – кортик, издевались над мамой, требуя показать, где спрятано оружие.

Я чувствовал родственное отношение Владислав Григорьевича, когда он каждый раз перед сьемками и интервью предупреждал журналистов и операторов, чтобы меня оставляли за кадром, когда во время июньского перемирия при подготовке гуманитарного рейса в Сухум Владислав Григорьевич лично в деталях обсуждал с Юрием Воробьевым – первым заместителем председателя Госкомитета России по гражданской обороне, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий, как вывозить мою семью.

Только во второй половине июня 1993 года супруга и дети оказались в безопасности. Рано утром российский военный корабль прибыл из Сухума в порт Сочи. Наконец, обняв близких, я смог выдохнуть.

А он – еще нет. Он нес ответственность за каждого. За весь свой народ. И предстояло главное – одолеть безжалостного врага.

Владислав Григорьевич переживал гибель каждого человека, приходил сочувствовать семьям погибших, и это было не формально. Каждая потеря становилась его личной болью. Очень ценил вклад каждого воина, часто общался с добровольцами из республик Северного Кавказа, из  России и очень ценил их. С особым вниманием он относился к участию девушек в войне, в наступлениях. Поскольку со многими из них он был знаком с довоенных времен, понимал, что отговаривать их бесполезно. Он постоянно интересовался, как устроен их быт на войне, делал все, чтобы они ни в чем не нуждались.

Для нас, представителей его охраны, в профессиональном плане самыми тяжелыми были первые месяцы войны. Он рвался на передовую проверить, как дела, вовремя ли подвозят боеприпасы. Хотел во все вникнуть лично. И только после того как поздней осенью наши машины попали под обстрел и осколками был пробит камуфляж Гембера Ардзинба (Гембер, к счастью, не пострадал), он убедился, что подвергает риску не только свою и наши жизни, но и исход самой войны. Раз уж она развязана, значит, должна быть выиграна. Такие вот ступени мудрости мы постигали вместе.

Всю войну Владислав Григорьевич жил в колоссальном напряжении, а накануне наступления тем более. Он вообще почти не спал. Нас отправлял отдыхать, а сам продолжал работать. У него постоянно были совещания, беседы один на один. Вопросов сотни каждый день.

Я был рядом с ним днем, ночью… Пять часов сна, на которые тебя сменит товарищ, друг (иного быть не могло!), и вот ты снова рядом. Каждый из нас видел, какой он. Он ведь не жил – пылал. Так и сжег себя, никакой жалости к себе не испытывая. Безусловно, он не мог иначе…

Уход его из жизни я воспринял как потерю очень близкого человека...

– Спасибо за разговор.

Беседовала Юлия Соловьева

https://gazeta-ra.info/obshchestvo/item/4070-yuliya-soloveva