Мечта о «Советском Лицее» и удары судьбы

Москва вошла в жизненные планы молодого Шалвы Инал-Ипа очень рано. Оканчивая легендарную Сухумскую горскую школу, он твердо знал, что намерен получить высшее гуманитарное образование именно в столице. Для поколения 1930-х годов, жившего в условиях железного занавеса, Москва была не просто столицей Советского Союза — она была столицей мира, сосредоточением главных политических, интеллектуальных и культурных инициатив. Окончить московский вуз и начать там профессиональное восхождение являлось пределом мечтаний для амбициозной молодежи, и Шалва Денисович не был исключением.

Его главной целью стал Московский институт философии, литературы и истории (знаменитый МИФЛИ). Это уникальное учебное заведение в академической среде негласно именовали «Советским царскосельским лицеем». МИФЛИ был ориентирован на подготовку интеллектуальной элиты советской гуманитаристики: здесь преподавал блистательный состав профессоров, а образовательные программы поражали своим масштабом.

В 1936 году мечта сбылась — Шалва Инал-Ипа поступил в МИФЛИ. Однако в этот же период на молодого человека обрушилась череда тяжелейших личных трагедий. Один его брат был арестован, второй — репрессирован, а в том же 1936 году ушла из жизни его мать, Минадора Торгия. Оставшись один, без какой-либо родственной поддержки, пережив крушение юношеских планов, он столкнулся с жестоким давлением системы: из МИФЛИ его отчислили под формальным предлогом. Такой удар мог сломить кого угодно, но Шалва Денисович не оставил мечту о столичном образовании.

В Институте Карла Либкнехта: студенчество на Стромынке

Спустя два года, повзрослевший и окрепший, Шалва Инал-Ипа вновь едет в Москву. На этот раз он поступает на исторический факультет Московского индустриально-педагогического института имени Карла Либкнехта. Это заведение было менее «раскрученным», но обладало великолепной научной школой. Сильнейший профессорско-преподавательский состав во многом пересекался с МИФЛИ, так что в качестве знаний студент ничего не потерял.

Русскую историю Шалве Денисовичу преподавали выдающиеся ученые Александр Савич и Константин Сивков; медиевистику вел Николай Грацианский; курсы по античности читали Александр Мишулин и Владимир Дьяков, а русскую литературу — Людмила Крестова-Голубцова.

Учебный корпус института размещался в одном из красивейших мест Москвы — бывшей барской усадьбе графов Мусиных-Пушкиных на Разгуляе. Студенческий же быт протекал в знаменитом общемосковском общежитии на Стромынке. Об атмосфере этого места оставила яркие воспоминания сокурсница Шалвы Денисовича, впоследствии известнейший специалист по античности Аза Алибековна Тахо-Годи:

«Общежитие — место поистине замечательное. Студенческий город для обитателей самых разных вузов. Можно жить, не выходя в город. Стромынка — громадный комбинат: тут вам и почта, и телеграф, и прачечная, и камера хранения... Здесь и столовая, и свои магазины, и мастерские. А само общежитие — невероятный лабиринт нескончаемых коридоров, все один на другой похожи, всюду одинаковые двери — не разберешься».

В этом огромном студенческом конгломерате, между лекциями, семинарами и столичными библиотеками, и проходило формирование будущего столпа абхазской науки.

Окопы 1941 года и эвакуация

Мирную учебу прервала Великая Отечественная война. Академический год осенью 1941 года для студентов так и не начался. Прибывшие в институт старшекурсники были немедленно мобилизованы на военно-строительные работы. Шалва Инал-Ипа вместе со своими товарищами строил оборонительные укрепления в верховьях реки Десны в Смоленской области.

Враг стремительно наступал, положение становилось критическим. В октябре 1941 года началась всеобщая эвакуация московских учреждений. Институт имени Карла Либкнехта был эвакуирован в Ойротскую автономную область (нынешняя Республика Алтай), где 1 декабря возобновил работу в городе Ойрот-Тура (ныне Горно-Алтайск).

Однако Шалва Денисович в глубокую эвакуацию не поехал. Он принял решение вернуться на родину, в Абхазию, где перевелся в Сухумский государственный педагогический институт и успешно завершил высшее образование. В 1943 году он поступил в аспирантуру Института истории Академии наук Грузии (научный руководитель — академик Георгий Читая), а в 1948 году завершил обучение, защитив кандидатскую диссертацию на тему «Брачно-правовые нормы абхазов».

Совещание 1948 года и сталинская «гигантомания»

Уже в качестве состоявшегося научного сотрудника Абхазского института Шалва Денисович весной 1948 года вновь открывает московскую страницу своей жизни. Он прибывает в столицу для участия во Всесоюзном совещании по вопросам этнографии Кавказа, проходившем с 1 по 7 апреля по инициативе Института этнографии АН СССР.

Академическое руководство преследовало двоякую  цель. С одной стороны, послевоенный период требовал провести ревизию кадров советских кавказоведов и направить их исследования в строго определенное идеологическое русло. На совещание приехали практически все ключевые специалисты из Москвы, Ленинграда, Северного Кавказа и Закавказья. Звучали программные доклады директора Института этнографии Сергея Толстова, заведующего отделом Кавказа Марка Косвена и лидеров национальных этнографических школ.

С другой стороны, совещание преследовало сугубо прагматическую цель — дать мощный импульс работе над томом «Народы Кавказа» из фундаментальной многотомной серии «Народы мира». Это был амбициозный проект в духе сталинской «гигантомании» позднего советского ампира. Подобно тому, как мощь победившей страны маркировалась грандиозными сталинскими высотками в Москве, советская гуманитаристика отвечала масштабными энциклопедическими проектами: вторым изданием БСЭ и многотомной «Всемирной историей».

В рамках этих обсуждений абхазская культура нередко рассматривалась учеными предвзято, сквозь призму так называемых «архаичных, пережиточных черт». Молодой Шалва Денисович внимательно слушал мэтров кавказоведения, и хотя архивные стенограммы не зафиксировали его прямых публичных возражений в те дни, весь его последующий научный путь стал ответом на эти поверхностные оценки.

«Абхазы сами напишут этот раздел»: Докторский триумф 1963 года

Работа над томом «Народы Кавказа» продвигалась крайне медленно, через административные и методологические ухабы. Архивные документы 1955 года фиксируют очередное затяжное обсуждение структуры тома в Москве. Очерк по Абхазии, составленный московскими авторами (в частности, исследователем Нерсесовым), получался куцым, поверхностным и сфокусированным исключительно на дореволюционном «старом быте».

Тогда слово взял основатель грузинской этнографической школы Георгий Читая. Он признал, что старые наработки 1947 года безнадежно устарели, и озвучил единственно верное, глубокое и адекватное предложение: «Абхазы сами напишут этот раздел и представят его».

Московская редакция обратилась именно к Шалве Денисовичу. В итоге вышедший в 1962 году академический том «Народы Кавказа» украсила не короткая справка, а полновесная, монографическая статья Инал-Ипа, представившая всесоюзному читателю подлинный и глубокий этнографический облик Абхазии. Ученому удалось оперативно подготовить этот фундаментальный текст, поскольку к тому моменту была полностью завершена и издана его главная книга — монография «Абхазы» (1960 г.).

А уже в следующем, 1963 году, Шалва Денисович вписал самую яркую страницу в свою московскую академическую биографию. Он представил рукопись книги «Абхазы» в Москве в качестве докторской диссертации. Защита стала символической: одним из официальных оппонентов выступил известный историк Анатолий Всеволодович Фадеев — человек, который когда-то преподавал Шалве Инал-Ипа историю в Сухумской горской школе, а затем сам долгие годы трудился в Абхазском институте. Начав свое оппонентское выступление, Фадеев с легким лукавством отметил: «Вопросы, связанные с историей абхазского народа, и трудности, которые я встретил на пути этого изучения, памятны мне до сих пор».

Между учителем и учеником развернулась научная полемика о причинах сохранения общинного землевладения в Абхазии и социальных характеристиках горского общества. Другими оппонентами выступили заведующий кафедрой этнографии МГУ Сергей Токарев и восходящая звезда грузинской науки Алексей Робакидзе.

Стенограмма той защиты хранит трогательные детали. В качестве неофициальных оппонентов в дискуссию вступили выдающийся советский египтолог Михаил Коростовцев, высоко оценивший колоссальное общеисторическое значение работы, и знаменитый писатель Георгий Дмитриевич Гулия. Последний затеял с диссертантом живой спор о принципах перевода абхазского нартского эпоса: Шалва Денисович жестко отстаивал научный буквализм, в то время как Гулия ратовал за художественную адаптацию.

В своем итоговом слове на упреки судей в «излишней широте темы» Шалва Инал-Ипа ответил фразой, которая навсегда осталась в архивных протоколах: «Я исходил из того, что в нашей историографии существуют огромные лакуны, этнография нашего края практически не изучена. Я просто очень хотел написать честную книгу о своем народе».

Московский круг общения и спасение рукописи «Садзы»

Шалва Денисович обладал колоссальным авторитетом в Москве. Его нередко приглашали оппонировать на важнейших защитах (например, по кандидатской  диссертации известного фольклориста Зураба Джапуа или балкарского исследователя Танзили Хаджиевой). Он вел активнейшую, многолетнюю переписку со столичной научной элитой: Валентином Гардановым, великим осетинским лингвистом Василием Абаевым, фольклористом Владимиром Чичеровым и академиком Михаилом Тихомировым.

«Но самая пронзительная, финальная московская страница связала Шалву Денисовича с Институтом этнологии и антропологии РАН уже в трагические 1990-е годы, и здесь мне  довелось принять личное участие.

Глубокой осенью 1994 года я навещал Шалву Денисовича в послевоенном, полуразрушенном Сухуме. В тяжелом разговоре мэтр поведал мне, что у него в столе лежит чудом уцелевшая, не сгоревшая в пламени войны рукопись — первое в истории монографическое исследование этнической истории и культуры садзов (причерноморских абхазов). Издать ее в разоренной Абхазии того времени не было никакой физической возможности.

Вернувшись в Москву, я поделился этим в нашем отделе Кавказа. Коллеги отреагировали мгновенно. Главным инициатором спасения книги выступила выдающийся советский кавказовед и большой друг Абхазии Наталья Георгиевна Волкова. Руководствуясь своим незыблемым принципом — «Любое крупное научное произведение должно быть немедленно издано и введено в оборот», она взяла рукопись в работу. Шалва Денисович, несмотря на преклонный возраст и недуги, провел колоссальную редакторскую подготовку, дописал введение, а Наталья Георгиевна выполнила свою часть сложнейшей текстологической работы.

Сама Академия наук в Москве в те годы тоже находилась в глубоком кризисе. . Печатные станки стояли, институты выживали за счет кустарного производства, а внутри самого Института этнографии скопилась огромная, многолетняя очередь из готовых трудов собственных сотрудников.

В этот критический момент сотрудники отдела Кавказа подали дирекции отчаянную докладную записку с просьбой издать книгу стороннего автора. И здесь необходимо отдать дань глубокого уважения и светлой памяти тогдашнему директору института академику Валерию Александровичу Тишкову и его заместителю Сергею Викторовичу Чешко, курировавшему издательскую деятельность. Проявив твердость и академическую солидарность, они своей властью остановили внутреннюю очередь и дали монографии Шалвы Инал-Ипа «зеленую дорогу», – рассказал Юрий Анчабадзе.

Финал красивой жизни

Историко-этнографические очерки «Садзы» увидели свет в Москве в августе 1995 года. Те, кто держал в руках то первое издание, помнят его: неказистая обложка, серая, шероховатая бумага, хрупкая склейка — примета тяжелой эпохи 90-х. Но книга вышла, став огромной, чистой победой абхазской науки.

«В конце августа 1995 года я лично привез тираж в Сухум и передал автору первые экземпляры. Шалва Денисович, листая пахнущую типографской краской книгу, был невероятно доволен, воодушевлен и счастлив. Это научное свершение словно дало ему новый стимул для жизни и работы.

Но спустя месяц, 22 сентября 1995 года, великий ученый скончался. Он ушел из жизни, которую прожил поразительно красиво, благородно и творчески. И в этой большой жизни навсегда остались золотыми буквами вписаны его московские страницы, ставшие неотъемлемой частью истории всей Абхазии», – вспоминал Анчабадзе.