Гоголь не первый русский писатель, обратившийся к теме карточной игры. За 10 лет до первой постановки «Игроков» в Малом театре вышла в свет повесть А.С. Пушкина «Пиковая дама». Но если у Пушкина карты связаны с мистикой и темой судьбы – «Суда Божьего», то сюжет «Игроков» более напоминает перипетии плутовского романа, автор как будто специально избегает фантастического, провидение не участвует в происходящем – люди сами, собственной волей творят беззаконие. Галерея персонажей пьесы Гоголя – нескончаемая цепочка обманщиков. Автор даже не посчитал нужным предварить текст списком действующих лиц, – возле каждого имени, притом и ненастоящего, пришлось бы написать одно и то же – «мошенник».

Однако Николай Васильевич не скрывает своей благодарности поэту, подсказавшему ему сюжет «Мертвых душ». В 1842 году, когда увидела свет пьеса «Игроки», Пушкина уже нет в живых, но первый монолог Ихарева (лауреат Госпремии России Игорь Петренко) вызывает ассоциацию с монологом Скупого рыцаря из «Маленьких трагедий». Душа шулера порабощена любовью к «заповедной колодушке» – крапленой колоде карт. Он именует ее не иначе как Аделаида Ивановна. Ей, «душеньке», обещает заказать в Москве и поставить в деревне памятник. И это очень по-гоголевски. Вещи в его произведениях живут не положенной им по статусу жизнью. Превращаясь в идолов, они не только занимают всё человеческое пространство, как в комнате Плюшкина, но и умаляют человека до статуса вещи, как в истории Акакия Акакиевича.

В постановке Владимира Драгунова колода Аделаида Ивановна обретает образ женщины, Галатеи Пигмалиона, Прекрасной Дамы (Наталья Калинина), в то время как ее создатель теряет человеческий облик и утрачивает связь с реальностью. За игральным столом не просто кипят страсти – здесь решаются судьбы больших денег и их хозяев. Разлетающиеся по сцене карты вызывают эффект дежавю – мы уже видели это в «Алисе в Зазеркалье», гибель которого у Кэрролла сопровождалась удивительным открытием Алисы: «Да это ведь всего-навсего колода карт!» Да, все антигерои «Игроков» – не живые люди, а «мертвые души», в мире которых нормальному человеку невозможно дышать.

Драгунов разрушает временные рамки пьесы Гоголя – фраки шулеров похожи на костюмы современных бизнесменов, танго трудно отнести к первой половине XIX века, а во втором отделении мошенники делают совместную фотографию на память, правда ни один из них не сохранил на ней свое лицо.

Но, думается, этот кадр зафиксировал в памяти зрителя состав блестящих артистов. Наверно, никогда еще на сцене Театра Искандера не собиралось столько звезд такого масштаба. 

Русская драматическая традиция, хранителем которой является Малый, – это детальная проработка образов, глубочайшее погружение в материал, отдача до седьмого пота, но главное – свобода творчества. На сцене царит импровизация, как будто нет авторской и режиссерской заданности. Игра Петренко гениальна, – перед нами психически больной человек, легко теряющий контроль над своими эмоциями, одержимый картами и желанием наживы. Резкие перепады настроения – от эйфории после выигрыша до отчаяния после проигрыша, агрессия и раздражительность, тревога и беспокойство – классические симптомы лудомана. Игральный стол для него – поле битвы, только здесь он может брать крепости и чувствовать себя на коне. 

Сценическое пространство, созданное фантазией режиссера, превращается в тотальную карточную игру, вовлекая в фантасмагорию зрителя. В то время как зритель смеется над несуразностью мира, в котором обман возведен в ранг науки и искусства, Гоголь как будто говорит своё знаменитое: «Над кем смеетесь? Над собой смеетесь», – и препарирует смердящий труп падшей человеческой природы.

Зрителю открывается психология и философия жителей карточного мира. Для шулера игра – это «невинные удовольствия» и «исследование глубины познаний». Шулер у Гоголя говорит на языке политической экономии и жонглирует такими словами, как «тонкость ума, развитие». Всё в Зазеркалье перевернуто с ног на голову: обман возведен в добродетель по спасению «мертвых капиталов», общий восторг вызывает 11-летний вундеркинд в деле передергивания карт.

Здесь вор на воре сидит и вором погоняет. У ухаря Ихарева руки трясутся в предвкушении предстоящей наживы, но три картежника, также с говорящими именами: Крутель (засл. арт. России Михаил Фоменко), Швохнев (засл. арт. России Василий Зотов) и Утешительный (нар. арт. России Глеб Подгородинский) – быстро определяют в нем собрата по «бизнесу». Все они являют собой узнаваемые типажи, мастерски воплощенные большими артистами.

Мошенники шаг за шагом заманивают в сети 22-летнего Сашу Глова (Александр Годованец). В ход идут, как и сегодня, различные методы воздействия, проработанные до мелочей. Жертву то берут на слабо, то усыпляют ее бдительность лаской, то подыгрывают, то запугивают и доводят до отчаяния.

Когда-то в интервью А.В. Иванишину Альфред Шнитке, музыка которого звучит в спектакле, определил специфику зла: «зло должно привлекать», «зло должно быть приятным, соблазнительным». Все без исключения персонажи харизматичны, обаятельны, активны, умны. Преступники искусно находят слабые места в душе человека – тщеславие, пьянство, блуд, жажда наживы становятся входной дверью для полного подчинения им его воли. И зритель понимает: эти «милые люди» не остановятся ни перед чем.

Когда на сцене появляется Михайло Александрович Глов (нар. арт. России Владимир Дубровский), который проповедует «семейные ценности» и как будто пытается уберечь молодежь от игры, сначала кажется, что это классический резонёр, морализатор. Но и этот «человек почтенных лет» оказывается обманщиком и пройдохой.

Мошенники объединяются в ОПГ, проворачивают масштабные операции, после которых без денег остаются целые города, и даже контролируют структуры госуправления. Бедная Россия! Мелкий чиновник Замухрышкин (засл. артист России Алексей Дубровский) делится с шулерами секретом, что взятку теперь называют поблагороднее – «пожертвованием». На обмане и воровстве построено функционирование всей государственной системы. «С двумястами тысяч знаешь, что можно сделать? – восхищается Ихарев. – Просто ярмонку можно подорвать…»

Кульминацией пьесы звучит монолог Ихарева в исполнении Игоря Петренко. Это гимн мошенничеству: «…Прожить с тонкостью, с искусством, обмануть всех и не быть обманутым самому – вот настоящая задача и цель» игроков. Монолог становится апофеозом зла, ложь как будто празднует полную и безоговорочную победу.

Развязка наступает неожиданно. Оказывается, на каждого плута найдется другой плут, «который тебя переплутует». Обманутый Ихарев обретает утешение в своей единственной любви – Аделаиде Ивановне.

Несомненная режиссерская удача – танец Ихарева и Аделаиды Ивановны. «Шлягер – хорошая маска всякой чертовщины, способ влезть в душу», – говорил великий классик ХХ века Альфред Шнитке. Именно поэтому в «Истории доктора Фауста» музыкальный образ Смерти был воплощен композитором в жанре танго: «Шлягер в развитии искусства – это символ зла». И вот в безумной пляске лирического танго сливаются фигуры двух существ, одно из которых было когда-то человеком, другое – колодой карт. Зло показывает свой звериный оскал, срывает маски.

А потому зрителю пора возвращаться в реальный мир, ведь, как сказано в эпиграфе к пьесе, это всё «дела давно минувших дней».