Отца звали Давид Шамба, но все называли его Вовой. Он был хирургом, ему было 35 лет.

Утром 14 августа 1992 года мы вернулись из Моквы, куда ездили на выходные к родственникам. В Очамчыре было солнечно, всё выглядело как обычно. Примерно через час по улице Октябрьской прошли первые танки и БМП.

Первое ощущение было спокойным: мы думали, что это учения. Не более того. Потом начались тревожные разговоры взрослых. Я ловил отдельные фразы и именно тогда впервые услышал слово «война».

Мне было одиннадцать лет. Происходящее казалось чем-то нереальным — почти как в кино. Но вскоре стали закрываться магазины. Появились выстрелы — сначала одиночные, потом автоматные очереди.

Первым делом отец полез в книжный шкаф. Он искал старые студенческие лекции по военно-полевой хирургии. Я спросил, зачем они ему. Мне казалось, что в свои 35 лет он уже достаточно опытный врач.

Отец объяснил, что там свои законы и правила. Другие условия, иные подходы. Часто требуется переливание крови, не всегда есть возможность применить наркоз, а ранения совсем другие — пулевые, осколочные, минные. Я тогда мало что понимал. Но запомнил одно слово — ампутация.

После этого папа ушёл в больницу. Дома почти не появлялся, мало спал и ел. Был очень собран. Постепенно я почувствовал, что он уже не просто врач, а участник войны.

Через неделю нас с мамой и младшей сестрой вывезли из Очамчыры на военном корабле. На борту были люди разных национальностей, дети, младенцы. Плыли около пяти часов. Потом - на поезде в Саратов, к маминым родным.

Перед отъездом толком не попрощались. Отец оставался в Очамчыре и только попросил меня помогать маме. В Саратов пришло его первое письмо. Папа написал, что ситуация намного хуже, чем можно было предположить. И впервые на бумаге вывел слово «война».

Только там, в эвакуации, я окончательно понял: это не кино. В памяти остались родные окна, деревянные кубики, деревья во дворе, наш пёс по кличке Геббельс и кошка Куфыч. Наверное, поэтому в первые дни я так внимательно смотрел на всё вокруг — казалось, что, возможно, больше никогда этого не увижу.

Осенью 1992 года отец начал работать в Ткуарчалском госпитале вместе с нашим родственником, хирургом Мавриком Чагава. Позже папа рассказывал, как тяжело там было. Раненых привозили много. В больницу приходили родственники и пытались выяснить, кого доставили, кто умер, кого прооперировали. Когда отключали свет, врачи работали от дизельного генератора. Не хватало лекарств и инструментов. Несмотря на дефицит продовольствия, жители Ткуарчала находили возможность накормить медиков и как могли создавали условия для их работы.

30 сентября 1993 года боевые действия завершились, и отец приехал к нам в Саратов в отпуск. Родители строили планы: я должен был закончить учебный год, а летом мы вернёмся в Абхазию. Снова будем жить дома. Мы с сестрой и мамой радостно стали считать дни до возвращения. Казалось, что теперь всё будет хорошо. Но до поездки оставалось ещё несколько месяцев, и новая беда пришла уже из мирной жизни.

В феврале 1994 года я простудился и не пошел в школу, оставшись у бабушки дома. Вдруг раздался звонок в дверь. Пришли две мамины сестры. Они сказали, что из Абхазии поступил какой-то странный звонок и нужно срочно перезвонить.

Они оделись и ушли. Я начал нервничать, но об отце тогда не думал.

Через несколько часов они вернулись. Мама вошла и сказала:

— Папу ночью убили насмерть.

Именно так, этими словами. Эта фраза не воспринималась как реальность. Слёз не было. Только пустота.

Позже я узнал, что в ту ночь к отцу подошли наркоманы и потребовали наркотические препараты. Он отказался. Ему нанесли несколько смертельных ножевых ранений.

Через два дня мы с мамой приехали в Очамчыру на похороны. Отец лежал на втором этаже. Поднимаясь по лестнице, я почему-то начал считать ступеньки. Когда мы вошли, люди расступились, и я увидел папу на диване. Вокруг стояли фотографии, и на всех он улыбался. Я смотрел на мёртвого отца и на его снимки. И заплакал. Без этого плача я бы не выдержал.

Прошло много лет. Я долго искал кадры военной хроники, которую снимали абхазские журналисты. На них отец в госпитале: оперирует, осматривает больных, надевает хирургические перчатки. Пересматривал эту запись не раз.

И однажды заметил то, чего раньше не мог осознать: на видео папа намного младше меня сегодняшнего.

Это странное чувство — смотреть на отца и понимать, что человек на экране моложе тебя. Когда тебе одиннадцать, он кажется совсем взрослым. Всё знает, всё умеет, он сильнее тебя и должен защищать. А потом проходит время, ты смотришь на старую запись и видишь: тот, кого всю жизнь считал старшим, остался навсегда молодым.

Я всегда знал о деде — Алексее Константиновиче Шамба. Он тоже был известным хирургом. Погиб в автокатастрофе в возрасте 36 лет. Отец тяжело переживал его смерть. Я помню, что эта потеря постоянно оставалась с ним.

Деду было 36. Отцу тоже 36. А потом я сам стал старше их обоих.

14 августа 1992 — 14 августа 2026. Тридцать четыре года. Помню.