– Не сидим на тексте! – голос режиссера звучит, как приказ.

Репетиция замирает. Актер делает шаг вперед.

– Еще раз. Медленнее.

Пауза. Взгляд. Расстояние между партнерами меняется на несколько сантиметров… и сцена начинает выглядеть иначе.

Режиссер снова останавливает действие:

— Не отвечай сразу! Посмотри на него.

Актер молчит, пытаясь осознать замысел режиссера.

— Теперь подойди!

Еще шаг… партнер инстинктивно отступает. Сцену начинают сначала.

В работе Романа Габриа слово не заменяет действие – оно появляется из него. Режиссер выстраивает сцену через движение, паузы, взгляды и дистанцию между актерами. Сначала возникает рисунок отношений, и только затем в него входит текст. Реплика становится результатом того, что уже произошло между персонажами, а не способом это объяснить.

Особенность этой репетиции — языковой барьер, который здесь работает не как препятствие, а как инструмент. Общение режиссера с актерами происходит на русском, тогда как текст пьесы звучит на абхазском. Движение, пауза, взгляд и интонация существуют до перевода. Актеру необходимо сначала найти внутреннее действие персонажа, а уже затем наполнить его словом. То, что будет найдено в процессе, постепенно становится опорными точками спектакля.

При этом Габриа не переносит гоголевских героев в современность механически. Действие происходит в Сухуме середины 1990-х.

«Мне показалось, что уместно и более остро перенести действие в столицу Абхазии середины 90-х годов», – говорит режиссер.

Таким образом, меняется не сам гоголевский конфликт, а обстоятельства, в которых он возникает. Для города это время послевоенной реальности и перестройки привычного уклада.

Агафья Тихоновна в этой версии – дочь директора городского рынка, фигуры влиятельной в жизни города. Один из женихов – учитель математики из Сухумской школы №10. У героев появляются другие биографии, привычки и социальные роли, а вместе с ними – новые причины поступать так, как это прописано у классика.

Но главный конфликт остается узнаваемым: желание быть выбранным сталкивается со страхом ошибиться и попыткой самому определить свою судьбу. Поэтому Сухум здесь – не просто декорация, а полноценное обстоятельство действия. Новая среда не отменяет гоголевский сюжет, а заставляет его звучать иначе. За комической историей о женитьбе проступают зависимость от чужого мнения, социальный расчет, страх неправильного выбора и желание устроить собственную жизнь в тесном, знакомом всем городе.

Сценография работает с этой же памятью. Советская мебель, потемневшее трюмо, часы, выцветшие фотографии — вещи, пережившие свое время вместе с городом. Они не столько реконструируют эпоху, сколько создают ощущение ее инерции: прошлое еще физически находится рядом, тогда как жизнь героев уже подчиняется другим правилам.

Главный механизм сцены — поворотный круг. Он меняет не только декорации, но и оптику – положение героев относительно друг друга и зрителя. Персонаж, который секунду назад был спрятан в глубине комнаты, оказывается на виду. Один сделал шаг — другой вынужден отступить. Один слишком долго смотрит — и это уже становится событием, а физическое пространство — частью драматургии. 

Режиссер снова останавливает сцену.

— Еще раз.

Актеры возвращаются на исходные позиции. Круг приходит в движение.

Пока еще это репетиция. Но именно здесь, в нескольких сантиметрах между актерами, постепенно появляется спектакль. Сначала – действие. Затем – взгляд, пауза, движение навстречу или отступление. И только после этого – слово. Так в сухумских девяностых постепенно проявляется Гоголь.